Мое графоманство

[Читатель]

Олбанским.

https://encrypted-tbn0.gstatic.com/images?q=tbn:ANd9GcSyg9RsV3zbdWLbOZFG5thed0eklhYzv7zCYw&s

Не. В оригинале разжигательница ненависти утверждала, что "язык похож на албанский". Это канон. Все остальное - "фальшивка, сфабрикованная в Польше™ ".

 

[алексей с сахалина]

Палладийский транзит. Глава IV. Резервный створ
Дорога к Проходу под Корсаковым пахла не так, как пахли дороги Палладии. Здесь не было привычного дегтярного духа конных обозов или кисловатого дыма малодымного крахмального пороха. Пахло тяжелым, маслянистым выхлопом дизельных двигателей, соляркой, въевшейся в сукно советских шинелей, и сырой озерной гнилью.
Веригина везли на заднем сиденье трехосного тентованного «Урала». Руки не связывали — инженер едва шевелил обгоревшими на пожаре Арсенала пальцами, да и бежать в полубессознательном состоянии из кузова, где сидели четверо молчаливых бойцов спецгруппы КГБ в камуфляже, было самоубийством. В ушах все еще звенел тот страшный, почти будничный хлопок, которым два советских «Шмеля» перечеркнули вековую историю его КБ.
Человек в каракулевой шапке — представитель оборонного отдела ЦК, которого военные называли Ильичом, — сидел на переднем сиденье рядом с водителем, то и дело сверяясь с картой в кожаном планшете.
— Скоро Корсаковский створ, — не оборачиваясь, бросил Ильич назад. — Товарищ Веригин, приготовьтесь. Сейчас вам покажется, что у вас двоится в глазах. Это нормально. Это адаптация хрусталика к изменению метрики пространства.
Веригин приподнял тяжелые веки и посмотрел через щель в заднем тенте.
Он знал, что где-то там, далеко на севере материка, грохочет великий Якутский проход — колоссальная, стабильная базовая артерия, через которую советские войска гнали в Транквилиум тяжелые танковые колонны, полевую артиллерию и нескончаемые эшелоны снабжения. Здесь же, на Сахалине, всё было иначе. Корсаковский проход был резервным, узким и глубоко засекреченным. «Черный ход» для особых грузов и деликатных операций Комитета.
Прямо посреди густой охотской лиственницы, без всяких видимых физических границ, висела плотная, фосфоресцирующая полоса серого тумана. В отличие от исполинских ворот в Якутии, этот проход казался нестабильным, он слегка подрагивал, словно натянутая струна.
— Скорость пятнадцать, — скомандовал старший конвоя, передергивая затвор автомата. — Идем строго в створ.
Грузовик нырнул в туман.
В ту же секунду Веригин почувствовал, как его тело наливается свинцовой, противоестественной тяжестью. Изменялась не просто траектория пуль — ломалась сама фундаментальная физика пространства, его метрика и константы. Воздух в легких мгновенно стал густым, как сироп. Металлические детали винтовок, лежащие в ящиках на дне кузова, запели — тонко, на пределе ультразвука. Это палладийский металл, выплавленный в иных физических условиях, реагировал на резкую смену констант упругости и атомных связей Старого Мира. Полковник судорожно схватился за грудь: его карманные часы-луковица, верно служившие ему пятнадцать лет, глухо звякнули внутри корпуса — лопнула балансирная пружина, не выдержав изменившегося сопротивления среды.
— Ломает физика, — сочувственно процедил один из конвоиров, поправляя ремень. — Ничего, дед, держись. Это тебе не Якутский створ, тут коридор узкий, притяжение сильнее крутит. Сейчас Проход кончится. Зато на той стороне всё снова станет нормальным. Нашим.
Машину сильно тряхнуло, колеса сорвались в глубокую глинистую колею, и туман резко, в один миг, оборвался.
Веригин зажмурился от яркого, совершенно другого света. Когда он открыл глаза, над головой было низкое, свинцовое небо Сахалина, но сопки вокруг были изрезаны ровными линиями бетонных дорог. На обочине стояли массивные серые коробки дотов, опутанные колючей проволокой, а чуть дальше, в низине, укрытая маскировочными сетями, развернулась резервная база охраны периметра.
Навстречу «Уралу» уже бежал офицер-пограничник с зелеными петлицами.
— Документы на спецгруз! — крикнул он на ходу.
Ильич высунулся из кабины, протягивая красную книжку с золотым гербом СССР:
— Особый отдел. Груз «Девять». Из Нового Петербурга. Пропускать без досмотра. Нас уже ждет вертушка на Южно-Сахалинск?
— Так точно, товарищ представитель. Ми-8 на площадке, винты греет. Но ученые из Москвы просили передать: на Якутском направлении из-за объемов прокачки техники физика среды еще как-то прогнозируется, а у нас тут, на малом Сахалинском створе, она совсем взбесилась. Обычные патроны 5,45 после выхода из Прохода на полукилометре просто уходят вниз по гаубичной траектории. Живее везите вашего инженера, физики в НИИ уже логарифмические линейки сломали.
Веригин сидел, вжавшись в угол кузова, и смотрел на этот Старый Мир. Мир, который только что раздавил его родину через северные проходы, даже не заметив сопротивления, и теперь готовился через резервный сахалинский створ забрать его собственные знания.
------------------------------
## Глава V. Логарифмика Пыли
Вертолёт Ми-8 надсадно выл редуктором, пробивая низкую сахалинскую облачность по пути к военному аэродрому Хомутово. Полковника Веригина усадили у круглого иллюминатора. Его обгоревшие на пожаре Арсенала пальцы были аккуратно забинтованы советским начмедом базы периметра, но правая кисть всё ещё сильно ныла после того, как на неё наступил штурмовик. Руки полковника были свободны, но два молчаливых бойца спецгруппы КГБ, сидевшие напротив с укороченными автоматами на коленях, не сводили с него глаз.
Рядом, поджав ноги, сидел Ильич — представитель оборонного отдела ЦК. Он сосредоточенно листал багровый блокнот с гербом СССР, то и дело поглядывая на пленного.
Веригин прижал забинтованную ладонь к холодному стеклу иллюминатора. Его мозг, воспитанный на строгой академической науке, лихорадочно пытался выстроить систему координат.
— Вы ведь понимаете, товарищ Ильич, что дело не в баллистических таблицах? — негромко, но отчётливо произнес Веригин, перекрикивая свист лопастей. — И даже не в качестве пороха. У вас на стыке миров ломается сама фундаментальная физика.
Человек из ЦК оторвался от блокнота. В его усталых глазах промелькнул живой интерес.
— Поясните, полковник. Академики в Москве сейчас как раз грызут друг другу глотки. Половина кричит про искривление пространства, половина — про квантовые флуктуации среды.
— Пространство за Гранью имеет другую плотность и вязкость, — Веригина захватил азарт исследователя, заставив на мгновение вытеснить горечь от падения Нового Петербурга. — Там, на полу разрушенного цеха, я видел ваш заклинивший автомат АК-74. Ваш боец пытался передёрнуть затвор, но рама встала намертво. Со стороны это выглядело как нагар, но я инженер. Металл расширился. Молекулярная решётка вашей советской стали, выплавленной под константы Старого Мира, внутри Палладии теряет стабильность. Изменяется коэффициент теплового расширения. Изменяется модуль упругости. Ваши механизмы там просто заклинивает от внутреннего напряжения.
Веригин указал глазом на приборную панель вертолёта, где подрагивали стрелки приборов:
— Скорость света, гравитационная постоянная, проницаемость среды — в Транквилиуме они сдвинуты. Пуля вашего автомата на первых ста пятидесяти метрах летит по инерции Земли, которую она «принесла» с собой из ствола. А потом локальное пространство Палладии берёт своё. Среда буквально наваливается на неё, резко гасит линейную скорость, но при этом закручивает деривацию в три раза сильнее нормы. Отсюда и ваша «гаубичная» траектория.
Ильич молча выслушал, быстро записывая слова полковника в блокнот.
— А теперь сложите это с географией, — Веригин горько усмехнулся. — Ваш главный Якутский проход бьёт не напрямую к нам. Он открывается в Пыльный Мир. В эту мёртвую, засыпанную прахом зону серой пустыни. Пыльный Мир — это буфер, гигантский физический «редуктор» между нашими вселенными. Там константы уже начали плыть, но ещё не окончательно. Ваша техника успевает частично адаптироваться, пока идёт маршем по Пыли до палладийских границ. Вы там построили базы, накопили тысячи тонн железа, приучили металл и оптику к промежуточной физике среды. И всё равно на выходе в Палладию получаете провал пули.
Полковник повернулся к Ильичу:
— А здесь, под Корсаковом, у вас резервный, малый створ. Пямой «свищ» из Сахалина в Палладию, без всякого промежуточного Пыльного Мира. Физический удар здесь чистый, резкий, без буфера. Константы меняются мгновенно. Ваше оружие здесь не просто мажет — его детали ведёт прямо в узлах запирания.
Ильич захлопнул блокнот и глубоко вздохнул, глядя на проплывающие внизу серые сахалинские сопки.
— Значит, без Пыльного буфера нам этот коридор не освоить... Вы чертовски правы, полковник. В Якутии через Пыльную Зону мы гоним дивизии, но там логистика золотая. Каждая ходка встает государству в прорву денег. А тут, на Сахалине, хотели сделать короткий транзит для спецгрупп — и упёрлись в глухую стену физики. Ну что ж, товарищ Веригин. Мы летим в Хабаровск, а оттуда спецрейсом Аэрофлота — прямо на подмосковный полигон. В Климовске, в закрытом НИИТочмаш, вас ждут лучшие умы нашей оборонки. И, судя по тому, что вы сейчас сказали, их логарифмические линейки действительно можно выбрасывать. Вам придётся учить советских академиков физике заново. Разумеется, через решётку и под присмотром, но условия для работы мы вам обеспечим.

---

Палладийский транзит. Глава VI (Продолжение)​

«УАЗ» затормозил прямо перед бетонным козырьком центрального входа. Веригин поднял голову: мрачноватое трехэтажное здание из темно-серого цемента с круглым проемом для часов под самой крышей и строгими рядами узких окон выглядело чужеродно как для Палладии, так и для тех советских кварталов, что они только что проехали. Это была старая японская архитектура Карафуто, тяжеловесная и утилитарная, которую Советский Союз продолжил использовать по назначению.
Полковника провели через беленый тамбур, где под потолком тускло горела лампа дневного света, и подняли по массивной лестнице. Внутри пахло хлоркой, камфорой и застарелым махорочным дымом.
В кабинете на втором этаже Веригина уже ждал немолодой военврач в звании подполковника медицинской службы.
— Раздевайтесь по пояс, гражданин полковник, — устало произнес медик, разворачивая стерильный пакет с бинтами. — Покажите ваши кисти.
Инженер послушно вытянул забинтованные ладони. Врач аккуратно, срезая слои марли ножницами, обнажил обожженную кожу и глубокую багровую гематому на правой кисти — след тяжелого армейского ботинка советского штурмовика.
— Так… Ожоги первой и второй степени, поверхностные, — бормотал подполковник, обрабатывая раны прохладной мазью с резким запахом дегтя. — Ткани целы, сухожилия не задеты. А вот кости пальцев вам наши орлы придавили знатно. Трещин нет, но ушиб сильный. Месяц писать будет тяжело. Ничего, товарищ представитель, — врач обернулся к караулившему у двери Ильичу. — Жить будет. Инженерный состав у них крепкий. Сейчас наложим фиксирующую повязку, вколем противостолбнячную и анальгин с димедролом. Спать будет как миленький.
После медицинских процедур Веригина перевели в небольшую, изолированную палату с решетками на узких японских окнах. Здесь не было больничных коек — только массивный дубовый стол, два стула и железная кушетка, застеленная жестким байковым одеялом.
На столе полковника уже ждал обед из госпитальной столовой, принесенный конвоиром на легком алюминиевом подносе.
Для человека из Палладии, привыкшего к скромному рациону осажденного Арсенала, советский тыловой паек выглядел монументально и странно. Глубокая тарелка густого, наваристого борща со сметаной, кусок вареной говядины, половина буханки плотного черного ржаного хлеба и три алюминиевые ложки. Рядом высился граненый стакан в жестяном подстаканнике, до краев налитый обжигающим, почти черным чаем. На краю подноса лежали два кубика колотого сахара-рафинада и картонная пачка печенья «Юбилейное».
Веригин сел за стол. Обгоревшие, туго забинтованные пальцы плохо слушались, металлическая ложка казалась непривычно тяжелой и холодной. Он сделал первый глоток борща. Еда Старого Мира была чересчур соленой и жирной, сытной до одури.
В дверь негромко постучали. Вошел Ильич, держа в руках точно такой же стакан чая. Он сел напротив, бросив на стол пачку индийского чая со знакомым каждому советскому человеку силуэтом слона на желтом картоне.
— Ешьте, полковник, ешьте, — тихо сказал представитель ЦК, пододвигая к нему сахар. — Силы вам понадобятся. В Хабаровске пересадка короткая, а в Климовске сразу начнется технический совет. Там кормить будут хуже — сухой паек да министерский чай.
Веригин отломил кусок ржаного хлеба, вдыхая его густой, кислый аромат.
— Ваш хлеб, — медленно произнес палладийский инженер, глядя на пористый мякиш. — Он пахнет рожью, но… структура другая. Тяжелый. У нас в Новом Петербурге зерно мололи иначе, мука была суше. А этот… словно из бетона слеплен.
— Это орловская рожь, — грустно улыбнулся Ильич. — Стандарт ГОСТа 1972 года. Привыкайте, Георгий Николаевич. Ближайшие годы этот хлеб будет вашим основным топливом. Физику за Проходом вы нам, конечно, распишете, но и сами станете частью нашей системы. У нас в шарашках, знаете ли, ученых ценят. Если голова работает — и спецпаек будет, и табак хороший. Главное — не запирайтесь. Нам ваши секреты Арсенала без надобности, нам нужно понять, как заставить летать наши «изделия».
Веригин допил чай. Сахар растворился мгновенно, оставив на дне граненого стакана сладкую гущу. Лекарства, введенные врачом, начали действовать — голову налила приятная, тупая тяжесть, а боль в раздавленной кисти отступила. Полковник поднялся, дошел до кушетки и, не раздеваясь, опустился на жесткий матрас. За узким японским окном старого здания Тоёхары тихо шумел непривычный Южно-Сахалинск, а впереди инженера ждал долгий полет над огромной, пугающей страной, раскинувшейся по эту сторону Грани.

 

[алексей с сахалина]

Глава VI (Продолжение)
Ильич задумчиво крутил в руках пустой граненый стакан, глядя сквозь узкое японское окно на заснеженный госпитальный двор. В сумерках ноябрьского вечера старое имперское здание казалось вымершим монолитом.
— Вы зря думаете, полковник, что мы здесь, в Старом Мире, действуем вслепую, а американцы ничего не замечают, — негромко произнес представитель ЦК, в упор глядя на Веригина. — Этот город, Хомутово, этот госпиталь... тут два месяца назад, в сентябре, такой узел завязался — чуть до третьей мировой не дошло. Про рейс КАЛ-007 слышали? Южнокорейский «Боинг-747»?
Веригин приподнялся на кушетке. Действие анальгетиков сделало мысли кристально ясными, хотя забинтованные пальцы все еще неприятно подергивало.
— О чем вы? — спросил инженер. — Какое дело гражданскому самолету до нашей Палладии?
— Самое прямое, Георгий Николаевич. Он шел из Анкориджа, якобы заблудился, залез на полтысячи километров в наше воздушное пространство. Прошел над Камчаткой, а потом пошел аккурат над Сахалином — ровно по той траектории, по которой наши ПВО сейчас развертывают прикрытие Корсаковского резервного ствола. И сбили мы его не просто так.
Ильич подался вперед, понизив голос до шепота:
— Наша радиоразведка зафиксировала, что на борту этого «Боинга», помимо обычных пассажиров, стояла тяжелая американская аппаратура радиоэлектронного сканирования. Они искали не радары. Они пеленговали ту самую частотную аномалию, ту ультразвуковую «песню» палладийского металла, которую вы сейчас сами упомянули! Американцы засекли резкие изменения физических констант в верхних слоях сахалинской атмосферы. Они поняли, что СССР качает из другого мира что-то колоссальное, и пытались нащупать точные координаты Корсаковского «свища». Спецслужбы США использовали гражданский борт как живой щит для фиксации аномалии. Пришлось валить. Триста человек на борту, международный скандал, Рейган орет про «империю зла»... Но мы не дали им засечь створ.
Веригин нахмурился, переваривая услышанное. Масштабы чужого мира пугали своей безжалостной, математической прагматичностью. Палладия со своими Синодами и конвенциями против автоматического оружия казалась на этом фоне средневековым заповедником.
— И вы решили, что палладийские аномалии помогут вам скрыть эти следы? — прямо спросил полковник.
— Нам нужно намертво стабилизировать Проход со стороны Транквилиума и убрать баллистический «шум», который фонит в наш мир и выдает нас американским спутникам, — Ильич жестко посмотрел на инженера. — Если наши танки и перехватчики из-за вашей взбесившейся физики не могут нормально стрелять внутри Палладии — мы там уязвимы. А если американцы пронюхают про Пыльный Мир? Если они найдут свой створ где-нибудь на Аляске и зайдут к вам в тыл, используя нормальную, стабильную физику своего полушария? Время шуток кончилось первого сентября. Нам нужно, чтобы советское железо работало везде одинаково безупречно. И вы рассчитаете для нас эти формулы.
В коридоре послышался тяжелый шаг караула. Дежурный офицер постучал в дверь палаты:
— Товарищ представитель, машина к Хомутово готова. Пора на вылет. Спецрейс на материк заправлен.

 

[алексей с сахалина]

Глава VI (Продолжение)
Веригин откинулся на жесткую спинку стула, криво усмехнувшись. Взгляд его серых глаз, до этого утомленный и тусклый, вдруг стал пугающе острым.
— Вы удивлены, товарищ Ильич, что инженер из «отсталой» Палладии знает аббревиатуру ЦК, структуру вашей логистики в Якутии и понимает подоплеку трагедии с корейским «Боингом»? — негромко спросил полковник, аккуратно укладывая забинтованные руки на дубовый стол.
Ильич не ответил, лишь медленно опустил свой стакан с чаем и замер, ожидая продолжения.
— Наша Великая княгиня и Святейший Синод до последнего верили, что Палладия — это пуп земли, — Веригин горько покачал головой. — Они молились на свои Конвенции 1950 года, запрещали автоматическое оружие и думали, что карабин «Аркатов» с ручной перезарядкой спасет их от дыхания новой эпохи. Но среди инженерного корпуса Арсенала и некоторых офицеров Генштаба дураков не было. Мы находились в тихой, глухой оппозиции к этому закостенелому, средневековому безумию. Мы понимали, что за Гранью дышит индустриальный левиафан.
Полковник подался вперед, его забинтованный палец указал на пачку индийского чая со слоном:
— Пока Синод ловил «бредунов» и читал проповеди, мы через этих же самых «бредунов» и контрабандистов годами скупали всё, что шло из Старого Мира. Радиоприемники, детали, советские газеты «Правда», журналы «Наука и жизнь», ваши учебники по металлургии и квантовой физике за авторством Ландау и Лифшица. Мы прятали их в тайниках КБ Арсенала. Я ночами, при свете керосиновой лампы, изучал устройство ваших заводов в Ижевске и Туле. Я знал, что рано или поздно вы придете. Цивилизация с атомной бомбой и реактивной авиацией не может не сожрать мир, где элита воюет полуавтоматами, чтобы не нарушить священные свитки конвенций.
Ильич слушал, не перебивая, на его лице появилось выражение глубокого уважения к сидящему напротив человеку.
— Так вот почему вы не взорвали архивы КБ перед штурмом, — тихо констатировал представитель ЦК. — Вы ждали нас?
— Я не ждал КГБ и ваши «Шмели», которые выжгли моих мальчиков-подмастерьев, — жестко отрезал Веригин
— Но я ждал Прогресс. Я понимал, что Палладия зашла в тупик. Мы годами бились над тем, почему наши баллистические формулы не работают, если стрелять в сторону Прохода, а вы в Якутии уперлись в ту же стену, только с другой стороны. Вы застряли в Пыльном Мире, тратя миллиарды народных рублей на компенсацию аномалий среды. И если американцы из-за рейса КАЛ-007 действительно нащупали Корсаковский створ — значит, время вышло для обоих наших миров.
Веригин тяжело вздохнул и устало откинулся назад:
— Я поеду в вашу подмосковную шарашку. И помогу вашим академикам разгадать метрику пространства Транквилиума. Не ради Андропова и не ради вашего ЦК. А ради того, чтобы наука наконец победила этот чертов туман, разделяющий нас. Дайте мне карандаш, бумагу и нормальный логарифмический прибор. И велите вашим штурмовикам больше не наступать инженерам на пальцы.
Ильич поднялся со стула, бережно спрятал свой блокнот в карман и искренне, по-человечески кивнул:
— Договорились, Георгий Николаевич. Чертежный инструмент и немецкий кульман «Рейсс» ,а так же ещё кое что интересное будут ждать вас в Климовске. Одевайтесь. Нас ждет самолет.

 

[алексей с сахалина]

Глава VII. Ноябрьский Сахалин
Из ворот старого госпиталя серый «УАЗ» КГБ выехал, когда на Южно-Сахалинск уже опустились густые ноябрьские сумерки. На Веригина перед выходом надели тяжелое советское цивильное пальто из грубого драпа и темную кроличью шапку, полностью скрывшую обгоревшие на Арсенале волосы. Из-под воротника больше не торчали палладийские петлицы — теперь он выглядел как обычный советский пенсионер или тихий ведомственный ученый, которого везут на закрытый спецобъект.
Город за окном тонул в мокром, тяжелом снегу. На перекрестке улиц Чехова и Коммунистического проспекта «УАЗ» притормозил перед пешеходным переходом, пропуская редких прохожих, спешащих с работы домой.
Веригин прижал забинтованную ладонь к стеклу, разглядывая чужую мирную жизнь.
На углу, у витрины гастронома, под тусклым светом уличного фонаря стояла молодая женщина в высокой шапке из лисьего меха и тяжелом пальто. В руке она держала сетку-авоську с какими-то свертками. Рядом с ней, по колено в свежем сахалинском сугробе, возился пятилетний мальчишка в неуклюжей детской цигейковой шубке, перевязанной прямо поверх пуховым шарфом, и огромных цегейковых рукавицах на резинках.
Мальчуган увлеченно ковырял снег маленькой пластмассовой лопаткой, строя какую-то свою, только ему понятную крепость, и совершенно не обращал внимания на ледяной ветер с севера. Ему не было дела ни до ракет в Европе, ни до сбитого в сентябре корейского Боинга, ни до рухнувшего где-то за Гранью Нового Петербурга. Для него этот засыпанный снегом Южно-Сахалинск 1983 года был целой огромной, безопасной вселенной.
На секунду мальчик оторвался от своего занятия, поднял голову и посмотрел прямо на остановившийся серый фургон. Их взгляды с палладийским инженером встретились сквозь двойное стекло — чистый, любопытный детский взор и усталые, полные тяжелого знания глаза пленного полковника. Мальчишка весело шмыгнул носом и махнул водителю своей зеленой лопаткой.
— Трогай, — негромко бросил Ильич водителю, заметив, куда смотрит Веригин. — Скоро Хомутово, нельзя выбиваться из графика.

 

[алексей с сахалина]

Водитель-солдат врубил передачу, жестко рванул рычаг, и «УАЗ», подмяв колесами мокрую снежную кашу, сорвался с места. В ту же секунду из-под пола кузова раздался знакомый каждому советскому человеку протяжный, утробный вой раздатки — тяжелые шестерни полного привода надсадно запели свою бесконечную песню, борясь со скользкой сахалинской дорогой.Машина покатила дальше по заснеженной улице, увозя палладийского инженера навстречу подмосковной «шарашке». А позади, в тусклом свете уличного фонаря у старого японского госпиталя, остался маленький пятилетний житель Южно-Сахалинска, который спустя сорок с лишним лет выложит эти строки на военно-историческом форуме...Через полчаса вой раздатки смолк — фургон выкатился на ровный, расчищенный до серого бетона правительственный перрон военного аэродрома Хомутово. Прямо перед ними, расталкивая крыльями ночную ноябрьскую метель, замер ближнемагистральный Ту-134 с синей полосой «Аэрофлота» на борту и глухим, свистящим ревом уже запущенных двигателей. Обычных пассажиров тут не было — рейс шел под литером «Особая важность».Веригина, придерживая под локти, вывели из машины. Навстречу им, пряча лица от летящего в глаза ледяного крошева, уже бежали двое военных в летных куртках-шевретках.— Быстрее на борт, товарищ представитель ЦК! — крикнул старший, перекрывая гул турбин Соловьева. — Метеослужба дает окно всего на сорок минут. Небо над Татарским проливом затягивает. До Хабаровска дойдем, а там придется дозаправляться.Полковник Веригин поднял голову. Огромная стальная птица, окутанная парами несгоревшего керосина, показалась ему колоссальным хищником из какого-то научно-популярного атласа, которые они тайно изучали на Арсенале. Его забинтованные пальцы мертвой хваткой вцепились в холодный поручень ледяного алюминиевого трапа.Он делал свой первый шаг на борт корабля цивилизации, которая летала выше, стреляла дальше и думала совершенно иными масштабами.

 

[алексей с сахалина]

Глава VIII. Уравнение сдвинутой метрики
Двигатели Д-30 за тонкой обшивкой правительственного салона Ту-134 ровно, убаюкивающе выли на высоте одиннадцати тысяч метров. За иллюминатором царила непроглядная, ледяная сибирская ночь. Ильич спал на соседнем кожаном кресле, подложив под голову свернутое пальто, а на откидном столике перед Веригиным тускло горела индивидуальная лампа чтения.
Рядом со стаканом остывшего чая лежал чистый канцелярский блокнот в коленкоровом переплете и заточенный карандаш «Конструктор 2М». Рука в фиксирующей повязке сильно ныла, но Веригин, зажав карандаш между указательным и средним пальцами, упрямо чертил на клетчатом листе схемы.
Его мозг лихорадочно строил математическую модель катастрофы советского оружия за Гранью.
— Не баллистика… — шептал полковник, морщась от боли при каждом нажиме грифеля. — Сама баллистическая формула Ньютона-Сиаччи здесь ни при чем. Они берут стандартную функцию сопротивления воздуха $F_x$, выводят закон Сиаччи для настильной траектории и думают, что в Палладии воздух просто «гуще». Идиоты. Если бы воздух был просто плотнее, пуля бы тормозила быстрее, но шла по параболе. А у них траектория резко ломается после полутора сотен метров.
Веригин обвел жирным кругом формулу кинетической энергии пули:

$$E_k = \frac{mv^2}{2}$$

— Инерция Старого Мира, — полковник постучал тупым концом карандаша по бумаге. — Пуля вылетает из ствола АК-74 на Сахалине или в Якутии, неся в своей массе константы Земли. Локальная масса m₀ и геометрия кристаллической решетки свинцового сердечника стабилизированы земным пространством. Первые 150 метров волновой пакет пули «пробивает» среду Палладии за счет накопленной квантовой памяти констант Земли. А затем наступает квантовая релаксация среды — пространство Транквилиума окончательно «навязывает» пуле свои законы.
Он быстро записал дифференциальное уравнение изменения коэффициента вязкости пространства (обозначим его как палладийский логарифмический сдвиг Λ):



Веригин даже затаил дыхание. Вот оно! Вот почему их «Аркатов» на черном порохе бил медленно, но предсказуемо. Низкая начальная скорость палладийского оружия не вызывала этого яростного, кубического сопротивления среды. А советский малокалиберный патрон, разгоняющий пулю до 900 метров в секунду, буквально врезался в физический тупик, вызывая резкое локальное изменение метрики пространства.
— Из-за критического перепада скорости на отметке 150 метров координатная сетка пространства скручивается, — Веригин лихорадочно чертил спиралевидный график деривации. — Ротационный момент пули $M_{rot}$ вступает в резонанс с возросшей проницаемостью вакуума. На Земле деривация — это просто отклонение из-за деривационного вращения в воздухе. В Транквилиуме же пуля начинает «вкручиваться» в саму ткань пространства, как винт в дерево! Отсюда и увод в сторону в три раза сильнее нормы.
Он вывел итоговую формулу для советских академиков в Климовске, формулу модифицированного шага нарезов для стволов, которые смогут стрелять в Палладии без срыва траектории:

— Вы не сможете стрелять из своих автоматов без изменения геометрии ствола, — тихо прошептал Веригин, глядя на ровные ряды символов. — На Сахалинском створе, где нет буфера Пыльного Мира, ваша сталь испытывает мгновенный фазовый переход второго рода. Изменяется тензор напряжений. Чтобы пуля летела прямо, ствол должен иметь прогрессивную нарезку, компенсирующую логарифмический сдвиг пространства по мере движения пули.
Ильич в соседнем кресле зашевелился, открыл глаза и сонно посмотрел на Веригина, над столом которого высилась исписанная формулами страница.
— Не спится, полковник? — прохрипел представитель ЦК, поправляя галстук.
— Я нашел вашу «мортирную» траекторию, Ильич, — Веригин перевернул блокнот, показывая ему формулы. — Передайте вашим академикам в НИИТочмаш, пусть прогревают суперкомпьютеры — если они у вас есть. Нам придется полностью пересчитывать шаг нарезов для всего вашего армейского арсенала. Иначе за Гранью вы будете воевать вслепую.
Ильич мгновенно стряхнул с себя остатки сна, впившись взглядом в непонятные ему, но пугающе стройные математические выкладки палладийского инженера.

 

[алексей с сахалина]

IX. Цена интеграции
Ильич долго всматривался в исписанный формулами лист блокнота. Он не был физиком, но за годы работы в оборонном отделе ЦК научился отличать хаотичный бред от стройной математической логики. Выкладки Веригина пугали своей завершённостью.
— Прогрессивный шаг нарезов… — негромко повторил чиновник, аккуратно закрывая коленкоровый блокнот. — Значит, вы готовы выдать Климовску и Ижевску готовые спецификации под наши металлургические сплавы?
— Готов, — глухо ответил Веригин, глядя в чёрное стекло иллюминатора, где далеко внизу редкими искрами светились далёкие сибирские посёлки. — Но у меня будет встречное условие, товарищ Ильич. И оно не касается спецпайков, немецких кульманов или отдельной дачи под Москвой.
Ильич понимающе кивнул, усаживаясь поудобнее.
— Семья?
— Семья, — Веригин впервые за всё время транзита бережно вытащил из внутреннего кармана уцелевшего палладийского жилета серебряный медальон. Забинтованные пальцы дрожали, когда он открывал крышку. Внутри под овальным стёклышком была маленькая, качественная палладийская фотография: строгая женщина с гладко зачёсанными волосами и молодой парень в форменной куртке Арсенала. — Моя жена, Анна Петровна. И сын Владимир. Володя работал на третьем участке полигона. Когда ваши штурмовые группы пошли на прорыв, связь с полигоном прервалась. Я не знаю, живы ли они. Были ли они в зоне поражения ваших объёмно-детонирующих снарядов...
В горле полковника словно встал ком. Он на секунду замолчал, справляясь с нахлынувшими чувствами. Инженерный гений Палладии сейчас выглядел просто как глубоко несчастный, постаревший отец, у которого отняли всё.
— Комитет проверит списки интернированных и беженцев, Георгий Николаевич, — тихо, без привычного партийного официоза пообещал Ильич. — Я лично подам запрос в управление, которое занимается фильтрацией палладийского сектора. Если они живы — их найдут. Более того, мы вывезем их в Старый Мир, к вам. Дадим квартиру в закрытом наукограде. Но вы должны понимать: это билет в один конец. Обратно в Палладию они не вернутся. Да и Палладии, в прежнем её виде, больше не будет.
Веригин горько, но гордо усмехнулся:
— Вы думаете, я из-за этого стану проклинать Старый Мир и вашу Москву? Да, я родился там, за Гранью, в Палладии. Наша земля веками жила обособленно, варилась в собственном соку, обросла своими странными порядками и Синодом. Но мы всегда молились на те же иконы, говорили на том же языке и помнили те же корни. Наша Палладия — это разорванная, унесённая ветром судьбы ветка того же самого общерусского древа. Мы — русские люди, Ильич. И там, и здесь. Одна кровь. Просто нас когда-то швырнуло в этот пространственный тупик, отрезав от большой истории.
Полковник повернулся к Ильичу всем телом, и его взгляд налился тяжелой имперской силой:
— Наша элита совершила историческое самоубийство в тот день, когда решила, что от наступающего двадцатого века можно отгородиться бумажными конвенциями, законсервировав русскую мысль в девятнадцатом столетии. Они хотели превратить Палладию в заповедник, пока вы здесь строили Магнитку, плавили уральскую сталь и ломали хребет злейшим врагам человечества. Пока вы крепли, мы гнили в своей сытой изоляции. И то, что происходит сейчас — это не оккупация. Это жестокое, болезненное, но исторически неизбежное воссоединение. Взаимная диффузия разорванного русского пространства.
Веригин расправил плечи, его голос окреп:
— Да, сейчас ваше железо ломается за Гранью, а наши гвардейцы гибли под «Шмелями». Но когда мы с вашими академиками объединим константы двух миров, когда ваши заводы начнут катать сталь с учётом логарифмического сдвига среды — Проход перестанет быть границей. Он станет мостом. Я поеду в Климовск не как предатель. Я поеду туда как русский инженер, который возвращает своей разорванной нации её законную технологическую мощь. Я хочу, чтобы мой Володя строил новые институты под вашим красным знаменем, если уж имперский орёл Палладии не удержал удар времени. Я помогу вам стабилизировать физику, Ильич. Начнём интеграцию с Подмосковья.
Ильич долго молчал, глядя на серебряный медальон в забинтованных руках пленного. Слова полковника задели в душе прожженного партийного технократа те струны, о существовании которых он сам давно забыл за циркулярами ЦК. Он протянул руку и крепко, со значением сжал здоровое предплечье полковника:
— Ваша позиция мне понятна, Георгий Николаевич. Это позиция большого русского человека. Завтра утром мы приземлимся во Внуково-2. Обещаю: поиск Анны Петровны и Владимира Веригиных начнётся прямо со стола дежурного генерала на Лубянке. Мы своих, вернувшихся из-за Грани, не бросаем.
Турбины Ту-134 продолжали свой монотонный свист, рассекая ночную тьму над Уралом. Два человека, разделенные веками изоляции, но объединенные одной большой исторической памятью, летели навстречу общему будущему.

 

[алексей с сахалина]

## Глава X. Столица левиафана
Аэропорт встретил спецрейс глухим, свинцовым рассветом. Подмосковный ноябрь 1983 года был сырым и промозглым: мелкая ледяная крупа сеялась из низких облаков, мгновенно превращаясь на бетоне полосы в грязную кашу.
Когда Ту-134 замер у неприметного серого павильона, к трапу без лишнего шума подкатили две черные номенклатурные «Волги» ГАЗ-24 с зашторенными задними стеклами. Из машин вышли четверо мужчин в одинаковых глухих цигейковых шапках и длинных драповых пальто — московская встреча Комитета.
Веригин спускался по трапу медленно. Чужое, слишком тяжелое советское пальто сковывало движения, а забинтованные пальцы, спрятанные в карманы, ломило от сырости. Ильич шел на полшага впереди, на ходу кивая старшему группы встречи.
— Без задержек, — негромко скомандовал Ильич. — Объект сразу в машину. Идем по МКАДу, в город не суемся. На Лубянку я доложу лично по ВЧ.
Полковника аккуратно устроили на заднем сиденье первой «Волги». Дверь захлопнулась с глухим, качественным щелчком, отрезав свист аэродромных турбин. В салоне пахло бензином, дешевым освежителем и хорошим табаком. Машина плавно тронулась, шелестя шинами по мокрому шоссе.
Веригин прильнул к стеклу. Он ждал увидеть Москву — сердце этого индустриального гиганта, город, о котором читал в контрабандных газетах в КБ Арсенала.
Советская столица открывалась ему через призму подмосковного полукольца МКАД. На обочинах высились колоссальные, уходящие в туман конструкции линий электропередач. Мимо «Волги» с тяжелым надсадным ревом проносились бесконечные колонны зеленых военных грузовиков «ЗиЛ-131» и гражданских «МАЗов», груженных бетонными плитами и стальным прокатом. На горизонте, сквозь серую хмурь, угадывались исполинские контуры дымящих труб ТЭЦ и бесконечные ряды строящихся жилых микрорайонов в Чертаново — колоссальные блоки многоэтажек, похожие на одинаковые соты какого-то титанического улья.
«Вот она, общая кровь, — думал Веригин, глядя на ровные шеренги панельных домов. — Строят размашисто, грубо, без нашего палладийского изящества, но с такой чудовищной силой, против которой наши гвардейские полки были просто оловянными солдатиками».
Ильич, сидевший на переднем сиденье, обернулся:
— Ну как вам Москва, Георгий Николаевич? Не Новый Петербург, конечно. Исторического лоска поменьше, зато промышленный пояс — треть Европы накроет.
— Масштаб… — негромко произнес Веригин. — У вас всё подчинено одной цели. Каждый завод, каждый дом. У нас в Палладии архитектура служила человеку или Богу. А у вас она служит Государству. Это пугает, Ильич. Но это и восхищает. С такой машиной за спиной можно не просто Проходы открывать — можно звезды с неба снимать.
— Снимем, — серьезно ответил представитель ЦК. — Обязательно снимем. Если вы нам поможете эту машину правильно настроить.
«Волга» свернула с кольцевой автодороги на Симферопольское шоссе, уходя на юг — в сторону Подольска и Климовска. Впереди, за лесополосами и серыми заборами закрытых оборонных зон, Веригина ждал Центральный научно-исследовательский институт точного машиностроения (НИИТочмаш) — главная оружейная лаборатория Старого Мира. Место, где палладийскому инженеру предстояло совершить научную революцию.

 

[алексей с сахалина]

## Глава XI. Истинное православие
Черная «Волга» уже миновала Подольск, когда Веригин, всю дорогу молча смотревший на мелькание заснеженных подмосковных елей, вдруг коснулся забинтованной рукой плеча Ильича.
— Ильич, — негромко, но с несвойственной ему до этого мольбой в голосе произнес полковник. — У меня есть еще одна просьба. Из личных. Пока мы не въехали за колючую проволоку вашего НИИ. Мне нужно зайти в храм.
Представитель ЦК удивленно обернулся:
— В церковь? Георгий Николаевич, помилуйте, у нас график. Да и на Лубянке не поймут, если мы пленного полковника повезем по приходам.
— Вы обещали, что вы не бросаете своих, — Веригин жестко посмотрел чиновнику в глаза. — Для меня это не просто каприз. Наша палладийская церковь, весь наш Святейший Синод в Новом Петербурге — это ведь схизматики. В девятнадцатом веке, когда Проход только открылся, наши иерархи ушли в раскол, объявили земную патриархию «падшей» и переписали каноны под нужды Великой княгини. Я всю жизнь молился в раскольничьих, выхолощенных храмах, зная, что истинная, каноническая апостольская церковь осталась здесь, на Земле. Я должен… хотя бы раз в жизни перед смертью или новой работой перекреститься в настоящем, неоскверненном русском храме. Поймите меня, Ильич. Как русского человека.
Ильич долго всматривался в осунувшееся, бледное лицо инженера. С одной стороны — строжайшие инструкции КГБ Андропова. С другой — он понимал, что без этой духовной опоры Веригин может просто сломаться на техсовете, замкнуться в себе, и никакие приказы ЦК не заставят его мозг выдать уравнения физики Транквилиума.
Чиновник тяжело вздохнул и повернулся к водителю:
— Сверни к Красной улице. К Воскресенскому храму. Спецслужбы сопровождения предупреди — пусть займут периметр, внутрь не заходить, прихожан не пугать. Скажи, проверка по линии Госкомрелигии.
Через десять минут «Волга» плавно притормозила у невысокой каменной ограды старинного [храма Воскресения Христова в Подольске]. Белокаменная церковь XVIII века с приземистой колокольней выглядела удивительно мирно посреди хмурого советского ноябрьского пейзажа.
Веригина вывели из машины, оперативники КГБ рассредоточились у ворот, пряча лица в воротники пальто. Полковник переступил порог храма, и его обдало густым, тяжелым духом воска, ладана и старого дерева.
Внутри было почти пусто — утренняя служба закончилась, у икон стояли лишь две пожилые женщины в темных платках, да у входа негромко шуршала метлой заспанная служка. Тусклый свет из узких окон падал на потемневшие от времени, намоленные лики святых.
Полковник остановился посреди притвора. Голова его пошла кругом. Это был не палладийский глянцевый, вылизанный Синодальный собор, где на первом месте сидели великие князья, а попы читали проповеди о конвенциях и покорности трону. Здесь, под этими древними, закопченными земными сводами, дышала сама история. Веригин почувствовал, как невидимая, но колоссальная духовная преемственность, идущая от самих апостолов сквозь века, войны и даже советское безбожие, наваливается на него всей своей благодатной тяжестью.
Он медленно вытащил забинтованную правую руку из кармана пальто. Пальцы, раздавленные сапогом штурмовика, ломило от боли, но он, превозмогая эту боль, бережно сложил троеперстие.
Веригин поднял руку ко лбу и размашисто, истово перекрестился. Первый раз в жизни — правильно. По канону. Не ради земных царей Палладии, а ради Бога и той невидимой нити, которая соединяла его с предками.
— Слава Тебе, Господи… — тихо, одними губами прошептал полковник, чувствуя, как по его обожженной щеке катится скупая, горячая слеза. — Вернул домой. Сквозь туман и Грань — вернул.
Он подошел к иконе Николая Чудотворца, покровителя всех странствующих. Обгоревшие пальцы плохо слушались, но он сумел поставить тонкую восковую свечу в подсвечник, зажгя ее от соседней. Веригин молился молча, закрыв глаза. Он просил лишь об одном — чтобы его Володя и Анна Петровна были живы там, в фильтрационных лагерях Якутии. Чтобы Господь уберег их среди этого тектонического сдвига двух миров.
Ильич стоял чуть поодаль у входа, сняв каракулевую шапку. Прожженный партиец, он молча наблюдал за пленным инженером, и в его глазах не было ни капли осуждения. Только понимание того, что прямо сейчас, у этой иконы, полковник Веригин окончательно и бесповоротно принимает Старый Мир как свою новую, единственную и законную родину.
Через пять минут Веригин повернулся. На его лице больше не было страха или усталости. Оно стало спокойным и суровым, как у старых мастеров Арсенала.
— Спасибо, Ильич, — твердо сказал полковник, натягивая кроличью шапку. — Теперь я готов. Поехали в ваш Климовск. Будем пересчитывать ваши автоматы.

 

[алексей с сахалина]

Палладийский транзит. Глава XII. Два конструктора
Черные ворота режимного ЦНИИТОЧМАШ в Климовске захлопнулись за «Волгой» с тяжелым, бескомпромиссным лязгом. Веригина провели по длинным подземным коридорам, мимо дверей с кодовыми замками и табличками «Совершенно секретно». В подвальном лабораторном боксе, совмещенном с баллистическим тиром, пахло пороховой гарью, оружейным маслом «РЖ» и раскаленным металлом.
Посреди лаборатории, над длинным верстаком, на котором лежали три искореженных автомата АК-74, привезенных спецрейсом с Сахалинского резервного ствола, стоял невысокий, коренастый пожилой человек в строгом гражданском костюме с золотой звездой Героя Социалистического Труда на лацкане. У него были густые седые волосы, открытое крестьянское лицо и удивительно цепкие, молодые глаза.
Михаил Тимофеевич Калашников лично удерживал пальцами деформированную затворную раму, рассматривая заклинивший узел запирания сквозь большую лупу.
— Вот посмотри, Петрович, — не оборачиваясь на вошедших, сказал Калашников стоявшему рядом баллистику института. — Это не нагар и не перегрев. Сталь 50А, термообработка по высшему разряду. А поворотную личинку затвора раздавило в копирном пазу так, словно ее под гидравнический пресс сунули. Ведущий выступ затвора смяло, ведущий паз рамы повело. Металл внутри Прохода потек, как пластилин. Мой автомат в грязи стреляет, в болоте стреляет, а в этом их чертовом тумане...
— ...Потому что у вас там модуль сдвига кристаллической решетки падает на двенадцать процентов, Михаил Тимофеевич, — негромко, прямо с порога произнес Веригин.
Калашников резко обернулся. Его брови взлетели вверх. Он окинул взглядом бледного полковника в мешковатом советском пальто, забинтованные по локоть руки и остановился на глазах пленного инженера.
— Веригин Георгий Николаевич? — спросил создатель легендарного автомата, откладывая лупу в сторону.
— Он самый. Полковник артиллерийско-инженерной службы Палладии, — Веригин слегка склонил голову, выражая профессиональное уважение. — А ваш автомат, [Михаил Тимофеевич — это шедевр механики. Но поворот вашего затвора рассчитан на вселенную с постоянной Планка и стабильной гравитацией Земли. За Гранью, на малых стволах без буфера Пыли, тензор пространственного напряжения скручивает вашу сталь изнутри. Вы боретесь с давлением газов при выстреле, а бороться надо с метрикой среды в момент запирания.
Калашников несколько секунд молча смотрел на палладийского инженера. Ильич и оперативники замерли у дверей, боясь нарушить момент. На лице старого конструктора отразилась сложнейшая гамма чувств — от естественного недоверия к «чужаку» до профессионального азарта.
— Меня ведь сюда, в Климовск, позавчера прямо из Ижевска со спецсовещания сорвали, Георгий Николаевич, — негромко произнес Михаил Тимофеевич, усмехнувшись в усы. — У меня на «Ижмаше» план, госприемка новой партии, а тут шифровка от Устинова и Андропова: бросай всё, лети в НИИТочмаш, к климовским ребятам. Мол, привезли с Сахалина три твоих автомата с распухшими коробками, и везут какого-то полковника из-за Грани, который один знает, почему наша сталь потекла. Я сначала разозлился — думал, тыловики патроны перегрузили или брак по термообработке погнали. А оно вишь как повернулось... Физика.
Наконец, Михаил Тимофеевич подошел к соседнему столу, взял чистый лист ватмана, карандаш и пододвинул стул для Веригина:
— Садись, полковник. Руки, вижу, наши дураки тебе попортили, так что я чертить буду, а ты диктуй. Ну-ка, расскажи мне про свой этот «Аркатов-инерция». Почему у тебя свободный инерционный затвор на тяжелом патроне там работает и личинку нигде не клинит, а мой трижды проверенный поворотный узел на малокалиберном патроне встает намертво? Давай, Георгий Николаевич, по-русски, без министерских экивоков. Объясняй деду, где его физике поучиться надо.
------------------------------
Глава XIII. Критический барьер скорости
Калашников быстро набросал на ватмане схематичный разрез ствольной коробки АК-74. Простой карандаш в его узловатых пальцах двигался уверенно, оставляя черные линии. Конструктор вычертил геометрию двух боевых упоров и фигурный паз затворной рамы.
— Смотри, Георгий Николаевич, — Калашников постучал грифелем по чертежу. — Газы давят на поршень, рама идет назад, проворачивает личинку, отпирает ствол. Всё рассчитано до сотых долей миллисекунды. Зазоры — дай бог каждому, автомат специально «дышит», чтобы никакая грязь его не остановила. Но Сахалинский створ нам выдает вот это, — он указал лупой на искореженное сахалинское железо. — Затвор сминает в тот момент, когда пуля еще даже до середины ствола не дошла. Давление в патроннике прыгает выше критического. Почему? Газы у нас те же, порох — стандартный 5,45-миллиметровый «ВУфл».
Веригин внимательно посмотрел на чертеж, аккуратно, чтобы не задеть обожженную кожу, поправил фиксирующий бинт на запястье и взял со стола баллистический график советских испытаний.
— Все дело в скорости, Михаил Тимофеевич, — тихо произнес палладийский инженер. — Какая начальная скорость у вашей пули калибра 5,45? Девятьсот метров в секунду?
— Девятьсот метров, — кивнул Калашников. — Настильность прекрасная, импульс отдачи низкий, солдат может три тридцатизарядных магазина в точку уложить.
— Для Земли — прекрасная. А для Транквилиума — смертельная, — Веригин горько усмехнулся. — Поймите, среда за Проходом нелинейна. До скорости в триста, ну, триста пятьдесят метров в секунду вакуум Палладии ведет себя почти как земной. Пространство успевает «расступаться» перед снарядом. Мой карабин «Аркатов» спроектирован под тяжелую, тупоконечную пулю на малодымном составе. Она вылетает вяло, всего триста сорок метров в секунду. Она идет ниже звукового барьера Палладии. Поэтому наш свободный инерционный затвор работает как часы — волна деформации металла не превышает предела упругости.
Полковник подался вперед, его забинтованный палец уперся в начерченный ствол АК:
— А ваша пуля врезается в нарезы на девятистах метрах в секунду! На такой скорости в Транквилиуме среда мгновенно густеет, превращаясь для высокоскоростного объекта в физическую стену. Возникает то, что мы в КБ Арсенала называли «акустическим запиранием вакуума». Пуля резко, лавинообразно тормозит прямо внутри ствола, создавая колоссальное обратное сопротивление. Газам некуда расширяться вперед, пуля застревает в пространственной вязкости, и всё это чудовищное давление бьет назад — по ведущему выступу затвора и копирному пазу рамы. Поворотный механизм просто не успевает отработать, металл испытывает мгновенный фазовый сдвиг, и сталь течет. Высокая скорость пули — вот главный враг вашей техники за Гранью.
Калашников нахмурился, его крестьянское лицо посуровело. Он отложил карандаш, встал и зашагал по цементному полу подземной лаборатории ЦНИИТОЧМАШ. Шаги старого конструктора гулко отдавали в тишине баллистического бокса.
— Акустическое запирание вакуума… — глухо повторил Михаил Тимофеевич, потирая подбородок. — То есть, среда сопротивляется скорости кубически? Чем быстрее летим, тем сильнее бьет по зубам?
— Именно так, — подтвердил Веригин. — В Якутском створе вас спасает буфер Пыльного Мира. Там эта вязкость нарастает плавно, пули успевают «привыкнуть», если можно так выразиться, кристаллическая решетка перестраивается постепенно. А на Корсаковском малом створе — удар чистый, без подготовки. При таком шаге нарезов, как у вас, пулю на выходе из ствола срывает, деривация скачет в три раза сильнее нормы, а избыточное давление калечит автоматику.
Калашников резко остановился у верстака и с размаху опустил ладонь на искореженный автомат:
— Так что же нам теперь, Георгий Николаевич, назад в девятнадцатый век возвращаться? Патроны портить, скорость до трехсот метров гасить, как у твоей винтовки? Опять на триста метров воевать, как в Первую мировую? ЦК этого не поймет. Оборонный отдел с нас шкуру спустит. Да и армия не примет автомат, который за Проходом плюется пулями, как берданка. Нужен другой выход. Инженерный.
— Возвращаться назад не придется, Михаил Тимофеевич. Мы заставим высокоскоростную пулю обмануть пространство Транквилиума. Ствол вашего автомата должен получить обратный прогрессивный, затухающий шаг нарезов. У патронника нарезы пойдут со стандартной крутизной, а к дульному срезу они будут плавно выполаживаться.
Калашников подошел ближе, вглядываясь в лицо палладийского инженера. Его профессиональный ум лихорадочно просчитывал геометрию узла:
— Погоди, Георгий Николаевич... Если мы на выходе выполаживаем нарез, то пуля у дульного среза начнет проскакивать, срываться со свинцовой или биметаллической оболочки! Ствол начнет «плеваться», кучности не будет никакой.
— На Земле — не будет, — твердо ответил Веригин. — А теперь вспомните про кубическую зависимость сопротивления среды от скорости. Внутри Палладии, по мере разгона пули в стволе, вязкость пространства перед ней нарастает лавинообразно. Пространство само начинает тормозить пулю, сжимая её с боков с колоссальной силой. Настильный советский патрон 5,45 создает внутри ствола такую зону локального сверхдавления, что пулю буквально впрессовывает в металл. Срыва с нарезов не произойдет — среда удержит её прочнее любого земного замка.
Веригин перевернул страницу блокнота, быстро набрасывая эскизы:
— Что нам дает обратный шаг? Мы убираем деструктивный резонанс и спасаем вашу поворотную личинку. Пуля выходит из ствола «недокрученной» по земным меркам. Но, попав в вязкую среду Транквилиума, эта линейная скорость мгновенно компенсируется, и пуля стабилизируется ровно в тот момент, когда земная инерция уступает место палладийской физике среды. Она летит прямо, без гаубичного провала. При этом пуля легче преодолевает дульную часть ствола, «акустическое запирание вакуума» падает, и избыточная ударная волна больше не бьет назад по затворной раме. Автоматика начнет работать в штатном режиме.
Калашников долго молчал. Он смотрел на эскиз Веригина, затем переводил взгляд на три покореженных сахалинских автомата, лежащих на верстаке. Простой крестьянский парень, ставший величайшим оружейником планеты, обладал поразительным, почти мистическим чутьем на металл. Он буквально кожей чувствовал, как пуля идет по стволу.
— Хитёр ты, полковник… — тихо, с явным восхищением выдохнул Михаил Тимофеевич. — Обмануть пространство на его же поле. Ты хочешь использовать палладийскую вязкость как обтюратор и стабилизатор.
Калашников резко повернулся к замершему у дверей Ильичу:
— Ильич! Срочно свяжись с опытным производством НИИТочмаш. Пусть поднимают дежурную смену инструментального цеха. Нам нужен координатно-расточной станок, желательно чешский TOS, у них точность до микрона. Зададим программу по формуле Георгия Николаевича: шаг нарезки у пульного входа — стандартные двести миллиметров, а к дульному срезу плавно, по параболе, выводим на триста сорок. И тащите три бланка стволов из хромомолибденовой стали. Мы до утра выточим этот опытный образец.
Ильич, понимая, что на его глазах только что решилась судьба всей дальневосточной группировки войск и Корсаковского ствола, молча кивнул и буквально вылетел из лаборатории к аппарату ВЧ-связи.
Михаил Тимофеевич подошел к угловому столу, щелкнул выключателем массивного двухлитрового электрочайника в пластиковом корпусе и достал из тумбочки чистые фарфоровые кружки с эмблемой института. Из аккуратного бумажного свертка он выложил городские булки-сайки, плавленый сыр «Дружба» в фольге и нарезал несколько кусков докторской колбасы.
— Ну что, Георгий Николаевич… Пока мужики на производстве станки настраивают — давай-ка сделаем перерыв, — Калашников пододвинул к Веригину горячий чай. Затем достал из кармана пиджака твердую синюю пачку сигарет «Космос» и импортную одноразовую зажигалку. — Куришь?
— Курил палладийский табак, — Веригин аккуратно взял сигарету левой, неповрежденной рукой. — Но на Арсенале последние полгода с ним было туго. Снабжение шло только на гвардейские части. Из-за этой консервной банки вместо государства у меня сын сейчас неизвестно где.
Веригин резко замолчал, его взгляд упал на серебряный медальон, который он так и сжимал в левой руке.
Калашников посмотрел на фотографию Владимира в медальоне, перевел взгляд на забинтованные пальцы полковника. На лице старого конструктора отразилось глубокое, чистое понимание. Сам прошедший войну, знавший цену ранениям и потерям, он прекрасно понимал, что сейчас чувствует этот палладийский интеллигент.
— Жив твой Владимир, Георгий Николаевич, — тихо, но твердо сказал Михаил Тимофеевич, выпускающая дым. — Раз на полигоне работал, значит, парень башку на плечах имеет. Наших перед операцией строго-настрого инструктировали: всех инженеров, техников, мастеров — брать только живыми. Ильич слово дал — значит, Лубянка землю носом перероет, но Володю твоего найдет. Им сейчас твои мозги дороже любого золотого запаса. Мы с тобой, Георгий, одну работу делаем. Оружие строим, чтобы земля наша спала спокойно. Просто моя земля оказалась сильнее и быстрее, а твоя — в тупик зашла. Но люди-то одни.
Меня ведь сюда, в Климовск, позавчера прямо из Ижевска со спецсовещания сорвали, Георгий Николаевич, — негромко произнес Михаил Тимофеевич, усмехнувшись в усы. — У меня на «Ижмаше» план, госприемка новой партии, а тут шифровка от Устинова и Андропова: бротай всё, лети в НИИТочмаш, к климовским ребятам. Мол, привезли с Сахалина три твоих автомата с распухшими коробками, и везут какого-то полковника из-за Грани, который один знает, почему наша сталь потекла. Я сначала разозлился — думал, тыловики патроны перегрузили или брак по термообработке погнали. А оно вишь как повернулось... Физика.

Так что давай, допивай чай. Сейчас из цеха отзвонятся, пойдем смотреть, как чешские фрезы твою новую русскую физику в металле вырезают.
В подвальной тишине лаборатории раздался резкий, дребезжащий звонок черного карболитового телефона. Калашников снял трубку:
— Да, Петрович. Станки настроили? Программу по формулам полковника вбили? Отлично. Мы с Георгием Николаевичем спускаемся в цех.

 

[Supremum]

Во понаписал!

 

[алексей с сахалина]

Во понаписал!

Сказали же -не мельчить!

 

[Supremum]

Ми-8 на площадке, винты греет.

А на холодных винтах полететь не получится?))

Его обгоревшие на пожаре Арсенала пальцы были аккуратно забинтованы

инженер едва шевелил обгоревшими на пожаре Арсенала пальцами

Вот тут зря опять "на пожаре Арсенала" сдублировал.

Рядом, поджав ноги, сидел Ильич — представитель оборонного отдела ЦК.

Тут тоже дубль. В предыдущей главе уже писал кто такой Ильич.

А здесь, под Корсаковом, у вас резервный, малый створ. Пямой «свищ» из Сахалина в Палладию,

Откуда Веригин знает местные названия?

В Климовске, в закрытом НИИТочмаш, вас ждут лучшие умы нашей оборонки

Вот зря товарищ из КГБ такие подробности с названиями рассказывает пленному. Настоящий особист имхо так бы не сделал.

Но я критик так себе. Не настоящий.

Дальше пока не читал.

 

[алексей с сахалина]

на холодных винтах полететь не получится?

Ты на Сахалине был зимой? Тут не только одни винты греть приходится

Откуда Веригин знает местные названия?

Объяснение есть дальше в тексте.

Вот зря товарищ из КГБ такие подробности с названиями рассказывает пленному. Настоящий особист имхо так бы не сделал.

А он не из КГБ, товарищ повыше будет. Прочитал Веригина.

Но я критик так себе. Не настоящий.

Ох@енный критик, все бы такими были.

 

[Supremum]

Ты на Сахалине был зимой? Тут не только одни винты греть приходится

Объяснение есть дальше в тексте.


А он не из КГБ, товарищ повыше будет. Прочитал Веригина.

Ох@енный критик, все бы такими были.

 

[алексей с сахалина]

Палладийский транзит. Глава XV. Реактивный экспресс и Т-образный хвост
Во Внуково-2 черная «Волга» подкатила прямо к трапу огромного четырехдвигательного лайнера Ил-62. Этот межконтинентальный гигант с характерным Т-образным хвостовым оперением и попарно спаренными в хвосте двигателями НК-8 выглядел монументально на фоне серого ноябрьского неба 1983 года. Рейс шел под литером министерства обороны, салон первого класса был пуст — на борту летели только Веригин, Калашников, Ильич и трое хмурых сопровождающих из главка.
Оставляя за собой густой, рокочущий свист турбин, флагман советского «Аэрофлота» оторвался от бетона и взял курс на восток. Сахалин ждал возвращения своего пленника.
Веригин сидел у иллюминатора, прижимая забинтованные пальцы к холодному стеклу. На высоте одиннадцати тысяч метров, пока Ил-62 мерно рассекал разреженный земной воздух, на откидном столике между двумя конструкторами снова развернулась рабочая карта. Опечатанный брезентовый чехол с модернизированным автоматом Калашникова лежал на соседнем кресле, стянутый ремнями безопасности.
— Понимаешь, Георгий Николаевич, — Калашников задумчиво чертил карандашом параболу на полях блокнота, — если твоя теория верна, то под Корсаковом мы получим чистый эксперимент. Наша Сахалинская полоса в Хомутово как раз на реконструкции, Ил-62 туда пока не сядет — полоса коротковата, всего тысяча восемьсот метров. Так что командир корабля поведет борт на военный аэродром Сокол под Долинском. Оттуда до Корсаковского ствола — рукой подать.
— И слава Богу, — тихо ответил Веригин, глядя, как под крылом проплывает бесконечное свинцовое море сибирской тайги. — Меньше лишних глаз. На малом створе физика бьет жестко, без предупреждения. Нам нужен будет тяжелый баллистический стенд, чтобы закрепить оружие. С рук стрелять нельзя — если импульс отдачи из-за вязкости Транквилиума прыгнет назад, стрелку просто выбьет плечевой сустав.
Ильич, сидевший напротив и неторопливо листавший служебные шифровки, поднял глаза от бумаг:
— По поводу баллистического стенда под Корсаковом не беспокойтесь, полковник. Инженерно-саперный батальон ДВО уже третьи сутки заливает в пяти метрах от тумана тяжелый бетонный куб с гидравлическими зажимами. Армия сделает всё как надо. А теперь главное, — чиновник вытащил из папки тонкий листок копировальной бумаги с фиолетовыми печатями КГБ СССР. — Весточка из Якутии.
Веригин мгновенно подался вперед, едва не опрокинув кружку с остывшим чаем. Забинтованная рука судорожно вцепилась в край стола.
— Нашли? Живы?
— Живы, Георгий Николаевич, — Ильич негромко, но весомо прочитал текст шифровки. — Граждане Палладии Веригина Анна Петровна и Веригин Владимир Георгиевич были интернированы спецгруппой 12 ноября на третьем испытательном полигоне Арсенала. Направлены в лагерь временного содержания Нерюнгри-Сортировочная в Якутии. Состояние удовлетворительное, сын Владимир опознан как младший инженер КБ. Сейчас они находятся под особым контроля Второго управления Комитета.
Полковник закрыл глаза. Тяжелый, удушающий страх, который все эти дни каменной плитой лежал на его груди, наконец-то отпустил. Он внешне обмяк, шумно, со свистом выдохнул, чувствуя, как к горлу снова подступает горячая волна. Живы. Володя жив.
Калашников посмотрел на просветлевшее лицо полковника, прищурился хитро, с чисто ижевским, хозяйским азартом, и затянулся сигаретой:
— Ну вот, а ты переживал, Георгий! Комитет если за дело берется — из-под земли достанет. Раз парень на полигоне работал, значит, искра твоя отцовская в голове точно горит. Слушай, Георгий Николаевич... Ильич-то тебя сейчас в Климовске пропишет, в ЦНИИТОЧМАШе. Будешь там в подмосковных лесах сидеть, отчеты министерские писать да патроны исследовательские считать. Скука!
Михаил Тимофеевич подался ближе к Веригину и понизил голос:
— Давай-ка я твоего Володьку к себе в Ижевск заберу? Прямо с фильтрации в Якутии на Ижмаш перенаправим, в мое личное экспериментальное КБ! У меня там мужики золотые, базы опытнейшие, металлургия — лучшая в Союзе. Мы твоему парню сразу квартиру трехкомнатную от завода выбьем, оклад министерский, тему закроем по высшему разряду секретности. Будет у меня под крылом сидеть, настоящую, живую автоматику делать, а не подмосковные бумаги строчить. Да и ты к нам в Удмуртию в командировки наезжать будешь. Что скажешь? Блатую я парня, грех отрицать, но ведь дело говорю! Нам на Ижмаше такие палладийские упрямцы позарез нужны. Мы с ним вместе твою прогрессивную нарезку на миллионный поток поставим. Тем более, — Калашников многозначительно постучал пальцем по брезентовому чехлу, — одним автоматом мы не отделаемся. Нам ведь еще предстоят работы по переделке пулемета ПК. Мой пулемет за Гранью тоже силу теряет, а там патрон тяжелый, винтовочный, импульсы другие. Так что фронт работ у нас с твоим Володькой в Ижевске будет — до самой пенсии хватит.
Веригин впервые за всё время с момента плена тепло, искренне улыбнулся сквозь подступившие слезы облегчения. Этот простой и одновременно великий старик с золотой звездой на пиджаке окончательно растопил лед в его душе.
— Спасибо, Михаил Тимофеевич, — тихо ответил полковник. — Пусть Володя сам решает, когда выберется. Но если он в отца пошел — от твоего Ижмаша его никаким Комитетом оттащить не смогут. Отработаем Сахалин, настроим стволы — а там я готов хоть в Ижевск, хоть на пулеметы, хоть на край света.
Лайнер Ил-62, плавно покачивая крыльями, начал затяжное снижение над Татарским проливом. За окном иллюминатора, пробивая морозную мглу Дальнего Востока, зажглись далекие, суровые огни заснеженного Сахалина. Полковник Веригин возвращался к Грани — но теперь он точно знал, ради чего возвращается.

 

[алексей с сахалина]

Палладийский транзит. Глава XVII. Раздатка и социальные лифты
УАЗ надсадно выл раздаточной коробкой, пробивая колесами глубокую снежную колею старой лесовозной дороги. За окнами фургона бесновалась сахалинская метель, стирая границы между небом и глухой глуши тайги. В салоне было зябко, пахло бензиновым угаром и сырой овчиной армейских тулупов, которые конвой накинул на плечи конструкторам.
Калашников сидел, прижавшись плечом к Веригину, и бережно придерживал на коленях брезентовый чехол с модернизированным автоматом. Слова полковника об этикете Нового Петербурга и генерале Аркатове явно зацепили старого мастера за живое.
— Значит, генерал Аркатов, говоришь… — Михаил Тимофеевич покачал головой, глядя на прыгающие в темноте лучи фар. — По нашему этикету, значит, полковнику-технарю имя на оружии не полагалось. Дикость какая-то. Упрямство сословное.
Веригин горько вздохнул, поправляя сползающий тулуп:
— Таковы законы империи, Михаил Тимофеевич. Родовитость и чин в Палладии всегда шли впереди чертежа. Будь ты хоть трижды гением, но если у тебя дед не сидел в Синоде или Генштабе, твоё дело — сидеть в пыли цеха и помалкивать, пока высшее руководство докладывает Великой княгине о победах. Мой Володя потому на полигоне в младших инженерах и застрял — ходу парню не было при таких порядках.
Калашников резко повернулся к нему, и его молодые, цепкие глаза блеснули в полумраке кабины:
— А вот у нас, Георгий Николаевич, всё с точностью до наоборот вышло. Ты думаешь, я из князей? Да у меня отец — крестьянин раскулаченный, на Алтае спину гнул. Я в сорок первом из горящего танка под Брянском выполз, старшим сержантом в госпитале лежал со сквозным в плечо. Там, от скуки и от злости на немецкую автоматику, давай на коленке свой первый пистолет-пулемет вычерчивать. И что ты думаешь? Меня расстреляли? В шарашку заперли?
Михаил Тимофеевич победно усмехнулся, вспоминая молодость:
— Да меня сама система советская за шиворот поймала и вверх потащила! Как только военспецы в ГАУ увидели, что у парня без высшего образования в чертежах искра живая горит, мне зеленый свет дали везде. В Мытищи на полигон направили, лучших академиков в помощь дали, заводы ижевские в распоряжение предоставили. Государство наше, Георгий, талантливого технаря из любого сугроба вытащит и на самый верх вытолкнет, золотыми звездами осыплет, лишь бы ты для Родины пользу приносил. Потому что у нас не фамилия деда важна, а то, что у тебя в голове и в руках.
Калашников с размаху хлопнул ладонью по чехлу автомата:
— Так что Володю твоего мы на Ижмаше не просто пригреем — мы из него человека сделаем! Система наша его быстро раскусит, оценит и такую трибуну даст, какая твоему генералу Аркатову и во сне не снилась. У нас инженеры — это соль земли, а не прислуга при гвардейских штабах.
Ильич, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, не оборачиваясь, тихо произнес:
— Прибыли. Конец связи, товарищи конструкторы. Гасите сигареты.
УАЗ глухо ткнулся бампером в заснеженный бруствер и замер. Вой раздатки смолк, и в наступившей тишине полковник Веригин услышал тонкий, вибрирующий ультразвук, от которого внутри металлической обшивки машины слабо запели гайки. Это была песня палладийского металла.
Прямо перед ними, разрезая ночную метель лучами мощных армейских прожекторов, высился бетонный бункер Корсаковского поста периметра, а за ним, Монолитная и фосфоресцирующая, стояла серая стена тумана. Граница миров ждала первого выстрела новой эпохи.

 

[алексей с сахалина]

## Палладийский транзит. Глава XVIII. Белый огонь малого ствола
Над бетонной площадкой Корсаковского поста ревела ледяная сахалинская метель. Лучи армейских прожекторов с трудом пробивали круговерть мокрого снега, упираясь в монолитную стену серого палладийского тумана. Граница вибрировала — этот тонкий, сводящий зубы ультразвук заставлял металл советского баллистического стенда ЦНИИТОЧМАШ звенеть на пределе человеческого слуха.
Саперы ДВО успели вовремя: тяжелый бетонный куб уже набрал прочность, и гидравлические зажимы намертво зафиксировали ствольную коробку модернизированного АК-74. Автомат смотрел дульным срезом прямо в фосфоресцирующую серую бездну Прохода. Из бункера к стенду тянулся длинный бронированный кабель дистанционного спуска.
Калашников, кутаясь в тяжелый армейский тулуп, лично проверил зажимы, вытер рукавицей налипший на ствольную коробку снег и повернулся к стоявшему рядом Веригину.
— Ну, Георгий Николаевич, молись своему каноническому Николаю Угоднику. Всё готово. Ильич, командуй отстрел из бункера! [1]
Они уже повернули в сторону бетонного укрытия, когда из полумрака заснеженного капонира, со стороны дизель-генератора, навстречу им вышли трое. На них были стандартные советские армейские бушлаты, ушанки с кокардами, а за плечами висели обычные автоматы. Обычный патруль периметра, если бы не одна деталь: они шли без суеты, слишком плавно и слаженно для замерзших на ледяном ветру тыловых призывников. И двигались они не к бункеру, а прямиком к бетонному кубу стенда.
Старший патруля, невысокий подтянутый боец, коротко козырнул Ильичу, пряча подбородок в воротник бушлата:
— Товарищ представитель ЦК, приказ начальника поста. Ввиду усиления метели баллистический отстрел перенести в закрытый бокс. Разрешите демонтировать образец.
Ильич на секунду замешкался, потянувшись к планшету за графиком, а Калашников недовольно нахмурился, готовый отчитать бойца за глупую инициативу. Но Веригин замер на месте. Его взгляд намертво приковался к забинтованной руке «солдата», которой тот потянулся к гидравлическому зажиму стенда. Повязка на руке незнакомца была наложена особым, сложным узлом — так бандажировали пальцы только мастера-оружейники в закрытых цехах палладийского Арсенала. А из-под неплотно застегнутого ворота советского бушлата едва заметно пахнуло горьким, миндальным запахом.
Это был запах Белого Огня. Палладийского кокаина особой очистки, способного при сжигании внутри пространственной аномалии намертво выжечь и схлопнуть Проход.
Веригин почувствовал, как сердце пропустило удар. Под советской армейской формой скрывались не переодетые диверсанты чужого государства и не беглые «бредуны». Это была инфильтрационная группа Форбиндеров — тайного ордена Связующих, вековых стражей Грани. И Веригин слишком хорошо знал старшего этой группы. До своего ареста и падения Нового Петербурга полковник сам тайно состоял в этом ордене, пытаясь вместе с братьями удержать мир на краю бездны.
В руках у второго «солдата», замаскированный под обычный термос для караула, был тяжелый свинцовый контейнер. Братья по ордену пришли не воевать с КГБ. Они пришли исполнить свой высший долг — сжечь Сахалинский створ вместе с постом, баллистическими формулами и самим Веригиным, чтобы навсегда отгородить Транквилиум от наступающего индустриального левиафана Земли.
— Стой, — негромко, но с пугающей силой произнес Веригин, делая шаг вперед и заступая патрулю дорогу к стенду. — Христиан, я узнал тебя. Не трогай автомат.
«Солдат» замер. Он медленно поднял голову, и под советской ушанкой Веригин увидел знакомые, суровые глаза своего бывшего брата по ложе форбиндеров.
— Георгий? — тихо, одними губами выдохнул Христиан сквозь круговерть метели. В его голосе не было злости, только бесконечная, гнетущая драма. — Ты жив… Но ты носишь их драп и пересчитываешь для них шаг нарезов. Зачем? Ты помогаешь им сломать последние стены? Отойди, брат. Дай мне выжечь этот свищ, пока Белый Огонь не остыл. Так надо для равновесия.
— Назад! К бою! Это чужие! — Ильич мгновенно оценил ситуацию, его рука молниеносно рванула из-за пазухи тяжелый пистолет Стечкина. — Спецгруппа, огонь! Не дать подойти к створу! [1]
Спутники Христиана среагировали мгновенно. Вместо советских автоматов в их руках сработали бесшумные палладийские револьверы. Двое часовых у бункера повалились в снег, а спецгруппа КГБ ответила шквальным огнем из капониров.
На дистанциях до ста пятидесяти метров советские штатные автоматы АК-74 били исправно. Настильная траектория на этом отрезке удерживалась земной инерцией пули, и даже в условиях начального искажения среды бойцы уверенно ложили свинец в ростовые силуэты наступающих. Спецгруппа КГБ зажала диверсантов плотным перекрестным огнем, не подпуская их к бетону стенда.
Но Христиан упрямо рвался вперед. Получив две пули в плечо, он хрипел, увязая в кровавом снегу, но все еще тащил за собой свинцовый контейнер. До края Прохода ему оставалось всего пять метров. Если он просто швырнет распечатанный термос в туман — Сахалинский створ исчезнет навсетда. Сахалинский коридор схлопнется. Советский Союз потеряет резервную артерию, Ильич сожжет все шифровки из Якутии, а его Володя и Анна Петровна останутся в лагере Нерюнгри навсегда, как граждане несуществующего, заблокированного сектора.
— Христиан, стой! Не надо! — закричал Веригин, перекрикивая рев метели. — Там мой Володя! Мой сын в Якутии, они заберут его! Если ты выжжешь створ, они уничтожат всех наших! [1]
— Прости, Георгий. Жизнь одного мальчика не стоит гибели вселенной, — тихо ответил Христиан. Он сорвал чеку свинцового контейнера, и над площадкой поплыл сильный, дурманящий запах горького миндаля.
Времени на запуск дистанционного пульта больше не было. Веригин рванулся вперед всем телом, ломаным, отчаянным броском, и навалился на Христиана, сбивая его с ног прямо на обледенелый бетон. Они покатились по площадке. Тяжелый свинцовый контейнер выскочил из рук форбиндера, ударился о край бетонного куба, и Белый Огонь — тончайшая, призрачная белая пыль — частично просыпался на заснеженный бруствер. Пространство вокруг мгновенно отозвалось страшным, глухим треском, воздух на мгновение стал горячим, как в печи, а серый туман Прохода судорожно втянулся внутрь сопок, сузив створ наполовину, но не схлопнувшись до конца. Линейная метрика коридора устояла.
Спутники Христиана попытались прорваться к контейнеру, но шквальный огонь КГБ срезал обоих палладийцев в советских бушлатах на месте. Христиан, прижатый Веригиным к бетону, обмяк. Его глаза, полные горького, предсмертного упрека, медленно закрылись. Тайный орден Форбиндеров проиграл эту схватку за Сахалинский створ.
Метель продолжала реветь, заметая кровь на советском сукне бушлатов и остатки смертоносного Белого Огня. Веригин поднялся с колен, его забинтованные руки мелко дрожали. Он посмотрел на туман, который стал заметно уже и плотнее, но продолжал жить. Сахалинский коридор был спасен, но цена этой победы оставила в душе полковника глубокую, незаживающую рану.
Из бункера к нему бежал Калашников. Напряжение боя спало, и пришло время для того, ради чего они пролетели половину континента.
— Живой, Георгий? — старый конструктор тяжело дышал, осматривая затихший периметр. — Ребята, термос со свинцом аккуратно в бункер убрать! А мы… Петрович, включай регистраторы баллистической станции! Раз Проход стабилизировался — давай результат отстрела!
Михаил Тимофеевич лично подошел к зажатому в тиски модернизированному АК-74. Дистанционный кабель уцелел. Калашников щелкнул тумблером на пульте управления.
Автомат рявкнул длинной очередью из десяти выстрелов. Звук выстрела в суженной, уплотнившейся после вспышки Белого Огня палладийской среде прозвучал непривычно басовито, глухо, словно под водой. Ствол обратного прогрессивного шага нарезов принял патрон 5,45, закрутил пулю на старте, а у дульного среза выполоскал нарезку, ювелирно компенсировав логарифмический сдвиг пространства.
Все замерли, глядя на экраны осциллографов и приемные датчики баллистической станции, развернутой за кромкой тумана. Петрович лихорадочно срывал бумажную ленту самописца, его пальцы дрожали.
— Есть… Есть результат, Михаил Тимофеевич! — закричал баллистик, высоко поднимая ленту. — Начальная скорость стабильна! На отметке сто пятьдесят метров падения траектории нет! Пули не просели на гаубичную! Деривационный увод — в пределах нормы, кучность по ростовой мишени на трехстах метрах идеальная! Ни одного «утюга», пули идут строго головной частью вперед! [1]
Калашников медленно выдохнул, его суровое крестьянское лицо расплылось в широкой, торжествующей улыбке. Он подошел к Веригину и с размаху обнял его прямо поверх засыпанного снегом тулупа.
— Ай да Веригин! Ай да сукин сын! — кричал Михаил Тимофеевич. — Твоя нарезка сработала! Мой автомат держит их физику! Ну теперь держись, Георгий. Теперь мы этот Проход защитим. Ильич, готовь самолет на Якутию! Мы едем за Володькой! И пулемет ПК начнем пересчитывать прямо в воздухе!
------------------------------

 

[алексей с сахалина]

------------------------------
## Палладийский транзит. Глава XIX. След на Грани
В подземном бункере Корсаковского поста пахло пороховой гарью, остывающим дизелем и горьким, миндальным духом просыпанного Белого Огня. Санитары уже уносили раненых бойцов оцепления, а Петрович бережно упаковывал рулоны баллистических лент в жестяные тубусы.
Веригин сидел на табурете у стены. Начмед поста заново перевязывал его кровоточащие, разбитые пальцы, обильно поливая кожу йодом. Полковник даже не морщился от жгучей боли — его взгляд был устремлен в глухой бетонный пол. Перед глазами все еще стояло лицо Христиана.
Ильич, злой и бледный, вошел в бокс, швырнув на стол трофейный палладийский револьвер и пустой свинцовый контейнер.
— Одно мне покоя не дает, — глухо произнес чиновник из ЦК, нервно закуривая сигарету. — Секретность операции была абсолютной. Литер министерства обороны, закрытый борт, прямая переброска из Климовска. Откуда эти твои бывшие братья по ордену узнали точное время и место отстрела? На Сахалинском направлении у нас утечек быть не могло, особисты периметр трижды фильтровали. Кто слил информацию форбиндерам?
Калашников, протиравший ветошью ствольную коробку модернизированного автомата, оторвался от работы и хмуро посмотрел на Веригина.
Полковник тяжело вздохнул, позволяя врачу затянуть последний узел марлевого бандажа.
— Никто вам её не сливал, Ильич, — тихо, но отчетливо произнес Веригин. — Вы судите категориями земной контрразведки, а форбиндеры мыслят категориями физики пространственных швов. Вы три дня заливали тяжелый бетонный куб под баллистический стенд всего в пяти метрах от тумана. Ваши саперы ДВО таскали туда швеллеры, монтировали гидравлику, разворачивали кабели станции ЦНИИТОЧМАШ. Каждое такое монументальное вмешательство Старого Мира в геометрию Грани вызывает сильнейшие флуктуации на той стороне.
Веригин поднял глаза на притихших конструкторов:
— Локальное пространство со стороны Транквилиума начало прогибаться под тяжестью вашего бетона и электроники. Для ордена этот ваш стенд засиял на приборах как колоссальный физический маяк. Тонкий ультразвук Грани, который мы все слышали перед нападением — это и был сигнал тревоги. Форбиндеры поняли, что СССР готовит решающий технический прорыв на Сахалинском створе, и выдвинули инфильтрационную группу с Белым Огнем, чтобы намертво запечатать «свищ», пока вы не успели сделать первый точный выстрел. Они шли на опережение.
Ильич затянулся, обдумывая слова полковника, и медленно выпустил дым к потолку:
— Значит, мы сами себя и выдали… Железом и точным расчетом. Что ж, логично. Физика — самый честный свидетель, ее не подкупишь и в лагерь не запрешь.
Калашников бережно уложил автомат в брезентовый чехол и застегнул замки:
— Ну, раз они по нашей стали и бетону нас читают, то в Якутии на Пыльном Мире они и вовсе с ума сойти должны. Там-то у нас не один куб бетонный, там у нас целые эшелоны и танковые ремонтные базы развернуты. Пошли к машинам, товарищи. Ил-62 на Соколе уже баки залил. Пора лететь на материк, вытаскивать Володю и пересчитывать пулемет ПК, пока эти стражи Грани нам всю якутскую логистику Белым Огнем не пережгли.
------------------------------