Мое графоманство

[алексей с сахалина]

## Палладийский транзит. Глава XXI. Нерюнгри-Сортировочная
Якутский мороз ударил по легким сразу, стоило только открыться тяжелой гермодвери Ил-62. На военном аэродроме под Нерюнгри было под сорок. Густой, осязаемый пар вырывался изо рта, мгновенно застывая белыми кристаллами на воротнике чужого советского пальто. Веригин шел по обледенелому трапу, придерживаемый под локоть оперативником, а рядом, высоко подняв воротник тулупа, бодро шагал Калашников, бережно прижимая к груди кожаный портфель с эскизами эжекторного ДТК.
Их уже ждал штабной УАЗ. Машина рванула с места, и под знакомый, утробный вой раздаточной коробки понеслась по накатанному до блеска зимнику в сторону железнодорожного узла.
Станция Нерюнгри-Сортировочная жила лихорадочной, прифронтовой жизнью индустриального левиафана. Сотни прожекторов рассекали морозную мглу. На путях надсадно сипели тяжелые маневровые тепловозы, гоня эшелоны дальше на север — к Якутскому тракту, туда, где за Гранью грохотал главный Проход в Пыльный Мир. Ровные ряды платформ, заставленные укрытыми брезентом танками Т-62 и полевыми гаубицами, тянулись до самого горизонта. Земля качала в Транквилиум свою железную, необратимую мощь.
УАЗ затормозил у глухого деревянного барака за линией оцепления, над дверью которого тускло горела лампа под жестяным козырьком. Фильтрационный пункт Второго управления Комитета.
— Сюда, Георгий Николаевич, — коротко бросил Ильич, открывая массивную дверь.
Внутри было натоплено до хрипоты. Пахло раскаленным железом печки-буржуйки, хлоркой и мокрым сукном беженцев. В длинном, тускло освещенном коридоре на деревянных скамьях сидели люди — испуганные, бледные, одетые в разношерстные палладийские одежды. Граждане рухнувшего Нового Петербурга, выдернутые войной из девятнадцатого века и заброшенные в суровый советский тыл.
Ильич провел конструкторов в самый конец коридора и толкнул дверь в небольшую изолированную комнату.
Веригин переступил порог и замер, забыв, как дышать. У окна, спиной к нему, стояла женщина в накинутом на плечи сером пуховом платке — Анна Петровна. Заслышав шаги, она медленно обернулась. Ее лицо, осунувшееся от пережитого страха, вмиг просветлело, губы задрожали.
— Гоша… — тихо, почти беззвучно выдохнула она, и платок соскользнул с ее плеч на крашеный пол.
Полковник сделал шаг вперед, обнимая жену левой, неповрежденной рукой, утыкаясь лицом в ее волосы, все еще хранившие едва уловимый, родной запах сухой лаванды Арсенала. Они молчали, не в силах вымолвить ни слова сквозь душившие обоих слезы.
Но Веригин уже искал глазами того, ради кого совершил этот безумный математический прорыв.
В углу комнаты, за простым канцелярским столом, заваленным советскими чертежными листами и какими-то баллистическими таблицами, сидел Владимир. Парень был в форменной куртке младшего инженера Арсенала, но рукава были закатаны по-рабочему. Перед ним лежала громоздкая советская логарифмическая линейка, а сам он лихорадочно проверял расчеты, даже не подняв головы на вошедших.
— Отец, погоди, не мешай, тут у них в таблицах Сиаччи зазоры по давлению вообще не бьются… — на одном дыхании, не оборачиваясь, выпалил парень, яростно двигая бегунок линейки. — Они в своей Якутии пытаются плотностью воздуха компенсировать то, что компенсируется только тензором сдвига! Я им уже третий час толкую, что сталь потечет на тридцатом выстреле, а этот их майор из Комитета только головой хлопает…
Веригин медленно отпустил жену и подошел к столу. На его лице впервые за многие дни появилась гордая, отеческая улыбка. Парень даже в фильтрационном лагере, среди конвоя и колючей проволоки, остался инженером Арсенала. Искра не погасла.
— Володя, — негромко позвал полковник.
Парень осекся. Рука с логарифмической линейкой замерла. Владимир медленно поднял голову, всматриваясь в бледное, обожженное лицо отца, в его забинтованные по локоть руки и тяжелое, грубое советское драповое пальто.
— Отец… — Володя резко вскочил, едва не опрокинув чернильницу. — Ты… живой? Нам сказали, что Арсенал выжгли полностью. Что КБ больше нет.
— КБ действительно больше нет, сынок, — Веригин подошел ближе и положил здоровую ладонь на плечо парня. — Старый мир Палладии рухнул. Наша Великая княгиня и Синод со своими конвенциями совершили историческое самоубийство. Но мы с тобой живы. А значит, жива и наша наука.
Володя растерянно посмотрел на стоящего у двери Калашникова, на его золотую звезду Героя, затем снова на отца:
— И что теперь? Они заставят нас работать на них? Под дулами автоматов?
Веригин жестко, со всей имперской суровостью посмотрел на сына:
— Никто нас заставлять не будет, Владимир. Посмотри в окно. Видишь эти эшелоны? Этот левиафан пришел за Грань не как разрушитель, он пришел как хозяин. Мы с тобой — русские люди, Володя. И здесь, и там. Просто нас когда-то отрезало туманом от большой истории. И то, что происходит сейчас — это болезненное, но неизбежное воссоединение разорванного народа. Я принял решение. Мы едем в Подмосковье, а потом в Ижевск.
Полковник обернулся к Калашникову, который с теплой, отеческой улыбкой наблюдал за сценой.
— Познакомься, сын. Это Михаил Тимофеевич Калашников. Величайший оружейник этого мира. Мы только что на Сахалинском створе спасли Проход от выжигания Белым Огнем форбиндеров. Обманули их физику. Наш автомат стреляет за Гранью прямо, без мортирного провала. А летели мы к тебе всю ночь над Сибирью ради вот этого.
Веригин достал из портфеля эскизы дульного тормоза ПКМ.
— Смотри, Володя. Пулемет ПК. Нам нужно адаптировать его под тяжелый винтовой патрон семь-шестьдесят два в условиях кубического сопротивления среды. Я предложил дульный компенсатор эжекторного типа, чтобы использовать энергию выстрела как вакуумный насос Бернулли и сбрасывать избыточное давление газов вперед, в Проход, спасая затворную раму от деформации. Михаил Тимофеевич блатует тебя к себе в КБ на Ижмаш. Дает квартиру и полную свободу чертежа. Бери линейку, инженер Веригин. Проверяй отцовские формулы логарифмического сдвига. Нам до утра нужно выдать Ижевску чистую параболу.
Володя замер, переводя взгляд с отца на Калашникова. В глазах двадцатичетырехлетнего палладийского технаря, которому в Новом Петербурге из-за сословных законов генерала Аркатова никогда бы не светило подняться выше младшего мастера, вдруг разгорелся такой яростный, голодный огонь фанатичного исследователя, что Калашников довольно крякнул и одобрительно подмигнул парню.
— Ну, чего застыл, друг сердешный? — весело поддобрял Михаил Тимофеевич, подходя к столу и выкатывая из портфеля бланки спецификаций ижевской стали. — Садись, Владимир Георгиевич. Давай двигай свой бегунок. Посмотрим, чему тебя отец на Арсенале учил. Будем строить пулемет для Объединенных Миров.
Володя судорожно сглотнул, вытер вспотевшие ладони о куртку и решительно опустился обратно на стул, придвигая к себе отцовские чертежи. За окном барака, сотрясая морозный якутский воздух, гудели и лязгали эшелоны Старого Мира, уходящие на штурм новой физики, а в тишине фильтрационного пункта два поколения русских инженеров уже начали собирать разорванное пространство воедино.

 

[алексей с сахалина]

## Палладийский транзит. Глава XXI. Нерюнгри-Сортировочная (Скорректированный вариант)
Володя медленно опустил логарифмическую линейку. На его молодом лице, до этого горевшем чистым, злым азартом исследователя, вдруг проступила глухая, тяжелая обида. Он перевел взгляд с отцовских чертежей на Калашникова, затем на притаившегося у двери Ильича.
— Прогрессивная нарезка… Вакуумный насос Бернулли… — тихо, сдавленно произнес парень, и его кулаки на столе сжались. — Отец, ты в своем уме? Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты привозишь мне чертежи, по которым эти люди будут штамповать стволы для уничтожения наших гвардейцев!
— Володя, успокойся, — мягко попыталась вмешаться Анна Петровна, положив руку сыну на плечо, но тот резко дернулся.
— Нет, мама, я не буду молчать! — Владимир вскочил со стола, его голос сорвался. — Они сожгли Новый Петербург! Их термобарические заряды выжгли Арсенал вместе со всеми нашими ребятами, с Сашкой, с дядей Колей! Нас пригнали сюда под конвоем, заперли за колючей проволокой. Их майор из Комитета три часа назад швырнул мне на стол эти чертовы таблицы Сиаччи от их самоходок Гиацинт и приказал: «Считай, палладиец, почему у нас противооткатные устройства лопаются за Гранью, иначе сгниешь в лагере». Я считал, отец! Считал, потому что у меня не было выбора, потому что над душой стоял солдат с автоматом. Я злился, я презирал их за то, что они не знают элементарного тензора сдвига среды, но я подчинялся силе. А ты? Ты, начальник КБ, гордость Палладии, прилетаешь ко мне на их правительственном самолете и предлагаешь помогать им добровольно?! По велению души?! Ты продал им наши секреты за квартиру в Ижевске?!
Удар ладони Веригина-старшего по дубовому столу прозвучал как пушечный выстрел. Канцелярские скрепки подпрыгнули, чернильница покатилась на бок. Володя осекся и невольно отшатнулся. Полковник Веригин поднялся — высокий, суровый, с обгоревшим лицом и забинтованными руками, которые он упрямо держал перед собой.
— Замолчи, инженер Веригин, — ледяным, страшным голосом произнес отец. — Ты еще слишком мал и глуп, чтобы судить своего отца. И слишком слеп, чтобы видеть историю дальше своего чертежного стола.
В комнате повисла звенящая, mертвая тишина. Даже Калашников перестал улыбаться, уважительно и серьезно глядя на палладийского полковника.
— Ты думаешь, я предатель? — Веригин-старший подошел к окну и резко дернул штору, обнажная панораму замерзшей, грохочущей станции Нерюнгри. — Посмотри туда, Владимир. Посмотри на эти эшелоны. На эти танки, которые уходят в Пыльный Мир каждые сорок минут. На эти бесчисленные заводы, которые по ту сторону Грани днем и ночью плавят сталь и собирают ракеты. Ты действительно веришь, что наша Палладия, со всем своим глянцевым Синодом, конными обозами и запретом на автоматическое оружие, могла остановить этот левиафан? Наша родина совершила историческое самоубийство задолго до того, как первый советский танк пересек Якутский створ. Она совершила его в 1950 году, когда приняла эти чертовы бумажные конвенции, законсервировав русскую мысль в девятнадцатом столетии. Наша элита wanted превратить Палладию в тихий, сытый заповедник, пока Старый Мир здесь строил Магнитку, Днепрогэс, ломал хребет фашизму и выходил в космос! Мы гнили в своей изоляции, Володя. Мы бились над тем, почему наши пули мажут у Прохода, а Синод читал нам проповеди о греховности автоматики.
Веригин подошел к сыну вплотную и положил забинтованную, пахнущую дегтем ладонь ему на грудь, прямо поверх форменной куртки Арсенала:
— Я еду в их Климовск и Ижевск не ради Андропова и не ради их ЦК. Я еду туда как русский инженер, который возвращает своей разорванной, унесенной ветром судьбы нации ее законную технологическую мощь. Мы — одна кровь с этими людьми, Володя. Оглянись вокруг. Они говорят на нашем языке, поют наши песни и молятся в тех же белокаменных храмах, которые наши предки помнили до раскола миров. Это не оккупация. Это жестокое, кровавое, но неизбежное собирание разорванного русского пространства. Если мы запремся в своей обиде, если мы откажемся соединить константы двух миров — Проход так и останется зоной бойни. Они все равно пройдут Транквилиум насквозь, выжигая наши города Шмелями, потому что их техника будет ломаться, а раненый зверь всегда бьет безжалостно. Но если мы научим их железо стрелять прямо, если мы стабилизируем физику Проходов — Грань исчезнет. Проход станет мостом. Наши мастера сядут за их цифровые станки, наши люди получат их медицину, их колоссальные масштабы мысли. Я не предаю Арсенал, сын. Я спасаю его остатки от полного уничтожения. Я хочу, чтобы ты строил новые институты под этим красным знаменем, раз уж наш имперский орел не удержал удар времени. И я требую, чтобы ты встал рядом со мной. Как Веригин. Как русский конструктор.
Володя слушал, тяжело дыша, и его взгляд метался по лицу отца. Слова полковника, полные выстраданной, весомой правды, заставили парня увидеть то, о чем он никогда не задумывался в тишине своего Арсенала. Кастовый мир Палладии, где генерал Аркатов забирает себе имена чужих винтовок, а младшему инженеру не светило ничего, вдруг показался ему маленьким, душным аквариумом по сравнению с той колоссальной, пугающей вселенной, которую открывал перед ним отец.
Парень медленно опустил глаза на эскизы эжекторного ДТК пулемета ПК. Логарифмическая линейка снова оказалась в его пальцах, но теперь они больше не дрожали от злости. В них проснулась та самая наследственная, упрямая веригинская хватка.
— Палладийский эжектор, значит… — глухо произнес Владимир, садясь обратно за стол и пододвигая к себе пачку ижевских чертежей. — Использовать вязкость вакуума как обтюратор. Хитрый ты ход придумал, отец. И с Гиацинтами они, выходит, тоже зря пороховую навеску уменьшали... Там ведь тоже эжектор нужен, только огромный, орудийный. Ладно. Давайте ваши спецификации стали, Михаил Тимофеевич. Будем проверять эти параболы. Раз уж нам суждено строить этот новый мир, то пулеметы у него должны быть лучшими в обеих вселенных.
Калашников довольно заулыбался, шумно выдохнул, и крепко, по-рабочему пожал парню руку:
— Ну вот и молодец, Володя! Настоящий веригинский характер. Двигай свой бегунок, сынок. Нам до рассвета нужно выдать Ижевску готовые цифры.